прокрутка

О карнавале


Парижское окно зимой.
Фото К. Строевой

  

Сегодня у нас день Святого Валентина, праздник всех влюбленных. Поздравляем вас, дорогие игроки, и желаем отпраздновать его так, чтобы это запомнилось – отметить хоть улыбкой, хоть двумя-тремя словами, но все-таки отметить.

В Франции начала XIX века дня Святого Валентина не знали. Однако был у французов в феврале праздник, по всеобщему веселью не только не уступающий нашему Дню влюбленных, а даже намного его превосходящий. Это – карнавал, время гуляний и развлечений, длящееся от Крещения до Великого поста. По бульварам и улицам Парижа в открытых экипажах разъезжали люди в масках и разноцветных костюмах; днем они бросали в толпу букеты, конфеты и апельсины, по вечерам размахивали факелами. Подобные повозки с ряжеными финансировались правительством; Виктор Гюго замечал, что «если бы во вторник на масленой или в четверг в середине поста их не оказалось, в этом заподозрили бы неладное и пошли бы толки: "Тут что-то нечисто. Верно, ожидается смена министерства"».

В последние три дня карнавала по городу водили убранного лентами «жирного быка», которого нарекали именем одного из персонажей современной популярной литературы. Парижанам случалось приветствовать быка по кличке Отец Горио (в честь заглавного героя бальзаковского романа), быка по кличке Дагобер (в честь персонажа романа Эжена Сю «Вечный жид») и быка Монте-Кристо. Откормленный бык, покрытый атласным покрывалом и увешанный погремушками, в сопровождении музыкантов, циркачей и жандармов гулял по Парижу, и в каждой лавке, против которой он останавливался, его поили вином, так что с каждым днем бык становился все тучнее. Со своей шумной свитой бык наносил также визиты королю, министрам и аристократам Сен-Жерменского предместья, и нигде ни ему, ни его провожатым не отказывали в угощении. Только вечером последнего дня карнавала быка убивали, обрушив на его голову дубину.


Двое парижан в маскарадных костюмах.
Худ. П. Гаварни, ок. 1852

Карнавал завершался спуском из квартала Куртий – квартал этот находился в деревушке Бельвиль, не входившей в состав Парижа. В эту тихую и обычно сонную деревушку в три последних дня карнавала поднималась толпа светских людей в масках и карнавальных костюмах. Они веселились и напивались там вместе с обитателями предместий, а утром первого дня Великого поста садились в экипажи и ехали вниз по главной улице Бельвиля – весело, с шумом и треском, с музыкантами, исполнявшими оперные мелодии, с громкими непристойными криками и разбрасыванием, наряду с традиционными цветами и конфетами, яиц и муки. И хотя зрителям частенько доводилось быть обсыпанными мукой или испачкать костюм разбитым яйцом, смотреть на карнавальный кортеж собирались десятки тысяч парижан. Места в окнах близлежащих домов сдавались за большие деньги, причем «бронировать» их нужно было за несколько недель (а то и месяцев) до начала карнавала.

Русский путешественник В.М. Строев дает такое описание парижского карнавала 1839 года: «Во время масленицы все знакомы в Париже; можете говорить с кем хотите и как хотите; если дама в маскерадном костюме, можете даже сорвать поцелуй; она за это не рассердится, а кавалер, может быть, поглядит косо и ревниво, но наверное не заведет с вами истории. Так уже принято! Самые смешные, уморительные сцены смешаны с самыми страшными, самые глупые выходки с самыми умными, самые замысловатые костюмы с самыми сладострастными и даже неприличными. Какая странная смесь одежд, народов и лиц! Если б все эти люди и не думали маскироваться, то из них вышел бы уж прекрасный, презанимательный маскерад. Депутат с лавочником, вор с полицейским комиссаром, француженка с русским, англичанка с немцем, дюк с гризеткою, субретка с национальным гвардейцем, — всё, всё, что хотите или можете вообразить. Все они кричат без устали, хохочут до упаду, танцуют до обморока, целуются до смерти. И все это при всех, при открытых дверях. Смотри, коли не завидно!»

Во время карнавальных гуляний устраивалось очень много свадеб, которые было бы невозможно сыграть во время Великого поста. И надо заметить, что герои романа «Отверженные», Мариус и Козетта, тоже вступают в брак именно во время Карнавала, и господин Жильнорман замечет по этому поводу: «Чудесно! Наши молодые люди женятся, они вступают в серьезную эпоху жизни. Пусть напоследок полюбуются на маскарад!»