прокрутка

Об уличных мальчишках


Эжен Делакруа. Свобода на баррикадах, 1830 г.

На знаменитой картине Делакруа рядом со Свободой идет в бой мальчишка с двумя пистолетами в руках. Кто это? Да просто уличный мальчишка, как говорили в Париже начала ХХ века – гамен. Ничего особенного… но вместе с тем без этих мальчишек не обходилось тогда ни восстание, ни праздник, ни любое сколь-нибудь значимое событие.

После того, как в 1862 году вышел роман «Отверженные», где Виктор Гюго красноречиво описал парижского мальчишку Гавроша (погибшего, кстати, на баррикадах), слово «гаврош» стало нарицательным. Однако в первые годы Июльской монархии таких ребят еще не назвали гаврошами, а только гаменами.

Гамен – настоящее «дитя парижских мостовых». Как правило, такой мальчишка был выходцем из простонародья; иногда он трудился в качестве ученика в какой-нибудь мастерской, но чаще был просто попрошайкой или перебивался случайными заработками, которые могла доставить улица. Например, приводил фиакры (наемные кареты), перекидывал в дождливую улицу мостки через лужи и взимал с прохожих пошлину за право по ним пройти, помогал расклеивать афиши, шарил между булыжниками мостовой в поисках монеток, гвоздей и прочих полезных мелочей.

Виктор Гюго описывал гамена так: «Это маленькое существо жизнерадостно. Ему не каждый день случается поесть, но в театр, если вздумается, этот человечек ходит каждый вечер. У него нет рубашки на теле, башмаков на ногах, крыши над головой; он как птица небесная. Ему от семи до тринадцати лет, он всегда в компании, день-деньской на улице, спит под открытым небом, носит старые отцовские брюки, спускающиеся ниже пят, старую шляпу какого-нибудь чужого родителя, нахлобученную ниже ушей; на нем одна подтяжка с желтой каемкой; он вечно рыщет, что-то выискивает, кого-то подкарауливает; бездельничает, курит трубку, ругается на чем свет стоит, шляется по кабачкам, знается с ворами, на "ты" с мамзелями, болтает на воровском жаргоне, поет непристойные песни, но в сердце у него нет ничего дурного». Иногда в компании уличных мальчишек бывали и девочки – обычно их сестры, – тоже оборванные, босоногие и неизменно жизнерадостные.


Гюстав Брион. Гаврош
(иллюстрация к роману
«Отверженные»). Ок. 1864 г.

Кое-кто из гаменов умел читать, кое-кто – писать, но в массе своей они были необразованы. Школы не признавали; если и доводилось чему-то научиться, то от своих же товарищей. Кстати сказать, взаимовыручка и поддержка в среде уличных мальчишек были очень распространены. У них был свой жаргон, свои правила и свои обычаи, недоступные посторонним.

Гамены могли обитать в любом квартале Парижа, поскольку воспринимали весь город как родной дом. Но были улицы, где они чувствовали себя особенно привольно –в первую очередь бульвары и квартал Пале-Руаяль с их многочисленными увеселительными заведениями. Гамены присутствовали на всех уличных празднествах, находили способы проникнуть на любое представление. Анонимный автор очерка «Париж в 1836 году» пишет: «Парижский мальчишка в том поставляет честь свою, чтобы ничего не уважать, на все отваживаться и прежде каждого воспользоваться всем, что открыто для общественного употребления. Попробуйте когда-нибудь, подойдите рассмотреть картинку, которую Риттер или Пиери в первый раз вывесили, непременно какой-нибудь гамен вотрется между вами и картинкой». В дни публичных казней мальчишки обсиживали вокруг гильотины все фонарные столбы, чтобы было лучше видно – если осужденный держался стойко, им восхищались, если оказывался трусом, гамены осыпали его градом язвительных словечек.

И, разумеется, парижские мальчишки никак не могли пропустить больших политических выступлений. Как замечает один из эссеистов того времени д'Утрепон, парижский мальчишка с равной охотой кричал как «Да здравствуют все и каждый!», так и «Долой всех и каждого!», причем не за деньги, а совершенно бескорыстно, из любви к бунтам и смутам.

В дни Июльской революции гамены строили баррикады, выворачивали булыжники из мостовой, бросались камнями с крыш. Все, кто описывал те дни, отмечают беспримерный героизм, бесстрашие, ловкость парижских мальчишек. И в то же время очень хочется закончить очерк словами Гюго: «Но, что бы мы ни говорили, сердце болезненно сжимается всякий раз, когда встречаешь этих детей, за которыми, кажется, так и видишь концы оборванных нитей, связывавших их с семьей…»